Архив для категории ‘Как всё начиналось’

22. Радха-Говинда, или Как бывшая синагога может стать проявлением Голоки Вриндавана

Четверг, сентября 15, 2011

Я не антисемит, мне даже нравится порой имитировать одесский еврейский говор, например: “Хлеб имеет место быть?” Но оказалось так, что, когда закочилась эпоха расцвета ИСККОНа и начался застой, преданные с фешенебельного Манхэттена переехали в негритянский район Бруклина, где купили здание бывшей синагоги. Само по себе здание было, конечно, классное, ничего не скажешь. Но райончик оставлял желать лучшего, поэтому я был несколько удивлён, когда нам пришлось сесть на метро и мотнуться в Бруклин.

Первое, что я почувствовал, войдя в храм — запах прасада: аромат топленого масла гхи, пряностей и ещё какого-то тонкого элемента, неразличимого для грубых человеческих чувств.

Бессо сказал:

— Давай сначала зайдём в алтарную. Вот здесь нужно снять обувь, а когда зайдешь внутрь, сначала нужно поклониться Прабхупаде, потом — Божествам Радхе-Говинде.

Я последовал за Бессо в храмовую дверь и оказался в полумраке. В достаточно приличном зале без окон было всего несколько человек, которые созерцали высвеченный алтарь и тихонько повторяли мантру. Напротив алтаря в конце зала была прекрасная резная вьясасана, где молча сидел Шрила Прабхупада. Бессо распростёрся перед великим Гуру, и я последовал его примеру.

Затем я увидел на стенах картины — те самые иллюстрации из Гиты и Шримад-Бхагаватам, только не принты, а настоящие масляные оригиналы. Они были подсвечены специальной подстветкой и завораживали своей магией и красотой. Казалось, что персонажи вот-вот начнут двигаться. Многие сюжеты были мне неизвестны, но я был ошеломлён их реалистичностью и божественностью. Больше всех мне запомнился Нрисимхадев, разрывающий демона Хираньякашипу.

Картин было много, но Бессо оторвал меня и сказал:

— Давай подойдём к алтарю.

Я был глубоко шокирован внутренними переживаниями и чувствовал, как по телу бегают мурашки, и меня захватывают волны каких-то волшебных ощущений. Я ничего не смог ответить, просто кивнул в ответ, успев лишь промямлить: “Да, конечно”.

Божества Радха-Говинды в Храме ИСККОН. Бруклин, Нью-Йорк.

Божества Радха-Говинды в Храме ИСККОН. Бруклин, Нью-Йорк.

Последовав за Бессо, словно несмышленый ребенок, я оказался у алтаря, и вдруг произошло чудо. Повторяющие мантру встали, воскликнули “Джай!” Заиграла неземная музыка “Говиндам ади-пурушам”. Появился пуджари, одетый в белоснежное дхоти и чадар на голое тело, зазвенел колокольчик и открылись двери алтаря. Я увидел Радху и Говинду, столь глубоко любимых Шрилой Прабхупадой. Они были прекрасно одеты в богатые, сверкающие серебром и золотом одежды, расшитые драгоценными камнями. Божества были украшены гирляндами из живых цветов, Их лица были исполнены любви и сострадания, и на какую-то тысячную долю секунды я почувствовал, что они живые, но ум тут же опроверг это сердечное чувство, стал говорить: “Так они же мраморные”. Но и ум не смог выдержать напора красоты и вслед за чарующими звуками “Говиндам ади-пурушам” устремился за взмахами чамары и веера. Запахи благовоний окончательно опьянили меня, а капли воды, которые попали мне на голову во время пуджи, показались мне эликсиром бессмертия. Я даже не представлял, что человек может ощутить такое блаженство от того, что его кто-то просто обрызгает.

Так я наслаждался всем сердцем, созерцая облики нью-йоркских Божеств, а Им наверное было очень прикольно смотреть из алтаря на мою глупую ошеломленную физиономию. Но судя по всему, Они были уже привыкшими и оставались величественными и безмятежными.

Не могу вспомнить сейчас, сколько времени длился мой первый даршан. Скорее всего, мы покинули алтарную сразу после вечернего арати и попали в сказочный мир храмового магазина. Там было буквально все, от Божеств до кхантимал из Туласи в золоте и серебре. Книги, одежды, украшения, индийские плакаты, открытки — все это было прекрасно представлено, поэтому я даже не знал, с чего начинать. Бессо достаточно быстро собрал для меня комплект молодого бойца,  в который помимо четок и кхантимал, входил ещё и мешочек. Он показал мне, как засовывать руку в мешочек и вытаскивать палец. Это было немножко смешно и щекотно, но мешочек мне сразу же понравился, и я подумал: “Прикольная штука, здорово они придумали”.

Продолжение следует.

21. Инструкция как жить

Вторник, сентября 13, 2011
Бхагавад-гита как она есть.

Бхагавад-гита как она есть.

Как профессиональный авиазаяц, облетевший полмира, я помню наизусть почти все авиаинструкции, начиная с “Ladies and gentlemen, this is captain speaking” и заканчивая “При разгерметизации салона сначала наденьте маску на себя, а потом — на ребёнка”.

Решение вполне рациональное: начать спасать собственную душу, а потом уже окружающих. Вот и получилось так, что, прочитав Гиту, я почувствовал непреодолимое желание действовать. Меня очень вдохновила последняя фраза Кришны, где Он говорит: “А теперь, Арджуна, постигнув это высшее знание, сам определись, как ты готов действовать”. Но в отличие от Арджуны, которому в принципе всё было понятно, в моей искренней голове была какая-то сумятица, пока я не добрался до последней страницы, где было написано, как предлагать пищу и как делать четки. Я фактически в один день перестал есть мясо и через какое-то время бросил курить, а прочитав книгу “Совершенные вопросы, совершенные ответы”, которая была легче и понятнее, я был полностью вдохновлен и принял её советы как практическое руководство к действию.

Совершенные вопросы, совершенные ответы.

Совершенные вопросы, совершенные ответы.

Мои действия были незатейливые, но вполне конкретные. Сначала я отправился в китайский район, чтобы купить там бусы, из которых можно сделать четки, как говорилось в инструкции в конце книги. Вернувшись и вооружившись ниткой и иголкой, я понял, что быстро сделать четки не удастся и что это займет как минимум пару дней. Поэтому я решил перейти ко второй части инструкции — йоге предложения пищи.

Специального алтаря у меня не было, я приготовил подношение, установил книгу с изображением Кришны, и, уже не помню точно как, пытался предложить Господу свою стряпню.

В это время появился Бессо. Он был несколько шокирован увиденной сценой и ещё больше удивился, увидев, что на моем столе на полотенце валяется целая куча бусин и лежат начатые четки. Он спросил:

— Ты это зачем?

Я показал книгу и сказал, что так написано у Прабхупады, и я тупо действую по инструкции. Он сочувствующе посмотрел на меня и сказал:

— Если хочешь повторять мантру — я тебя научу, но эти китайские бусы не прокатят. Нужны чётки из Туласи, их можно купить в храме.

Я посмотрел на него широко открытыми глазами и спросил:

— А что, есть храм? (В смысле, что же ты раньше мне не сказал?)

Он как-то замялся — видно было, что он не хочет мне объяснять какие-то нюансы — и пробурчал:

— Просто ты не был готов — вот я и не говорил. А сейчас готов — поедем в храм, затаримся.

Продолжение следует…

20. Первое соприкосновение

Воскресенье, сентября 11, 2011

Продолжение цикла.

Осень становилась всё холоднее, рано темнело, и, как я уже говорил, в связи с непогодой и каким-то божественным невезением денег становилось всё меньше и меньше, и все больше и больше тянуло к непознанному. Сердце предвкушало, что разгадка тайны бродит где-то совсем рядом. То как-будто стучится в дверь, то кажется, что ночью звонит телефон, и какие-то совершенно странные цветные сны с невероятными воспоминаниями (говорить о которых было бы полным безумием). Но роковое чувство близкого соприкосновения с Истиной хоть и присутствовало, но было совершенно непонятно, что это за Истина, как она выглядит и можно ли её попробовать.

Мое волнение стали замечать окружающие. А я назойливо выпытывал у Бессо какие-то вселенские факты. Он не особо рассматривал меня как кандидата на Харе Кришна и был достаточно скуп в разъяснении философских взглядов о вечном. Меня это ещё больше подзуживало изнутри, ведь я понимал, что он знал что-то ценное и важное, что я даже сформулировать не могу — только знаю, что знаю, что он знает, и от этого становилось как-то не по себе, даже немного жутко. А жутко оттого, что весь мой маленький обывательский мирок висел на волоске вместе с его местечковыми представлениями о комфорте и человеческом счастье, таком как утренняя чашка кофе с сигаретой, горячий сэндвич с бужениной, поход с девушкой, новые ботинки и судорожная мечта о светлом богатом будущем, в котором есть свобода для творчества и самовыражения.

Всё это рухнуло, как башни-близнецы 11 сентября. Единственное, мой личностный обвал произошел где-то в начале ноября, когда долгим осенним вечером, размышляя о смысле жизни, я докучал Славе и Бессо своими идиотскими эзотерическими вопросами. Слава посмотрел на меня глубоко посаженными внутрь глазами, как будто пытаясь просверлить меня насквозь. А потом сказал Бессо:

— Слушай, да дай ты ему “Бхагавад-гиту” — пускай читает.

Тогда Бессо ответил ему спокойно:

— А ты уверен, что оно ему надо?

А Слава ему в ответ:

— Да захочет — разберётся, а не разберется — ну и нормально, значит так оно и должно быть.

— Э-э, подождите, что это вы за меня решаете? В чём я должен разобраться или не разобраться? Что это он мне должен дать?

Бессо сделал гримасу, которая, казалось бы, говорила Славе:

— Ну зачем ты беспокоишь дураков!

Но Слава, движимый какой-то неведомой силой, был как будто на моей стороне. И отвечал ему:

— Да пускай читает! Что тебе, жалко что ли?

Бессо тут же смутился и сказал:

— Да нет, не жалко. Конечно, пускай читает.

Тогда я решил вмешаться в свою судьбу и сказал:

— Что я должен читать?

Слава наивно продолжал:

— А что, про Бхагавад-гиту не слышал что ли?

Я сделал умное лицо, как будто я в теме, и сказал:

— Ну почему же не слышал — слышал. Только я её не читал — вернее, листал.

Слава продолжал уговаривать своего друга:

— Я дам ему свою на русском, если хочешь.

И я сказал:

— Конечно, хочу.

Слава отправился домой, а через некоторое время принес мне затёртую “Бхагавад-гиту как она есть” и гордо сказал:

— Ну вот тебе Гита, а я её уже постиг. Так что теперь постигай и ты.

Я поблагодарил Славу, взял Гиту и вернулся домой. Бессо уехал куда-то к друзьям, так что я вполне мог спокойно уйти в себя. Я сел за свой антикварный письменный стол, которым очень гордился и который нашел на офисной помойке в супердорогом районе в полусломанном состоянии и лично заклеил эпоксидной смолой. Так что он был почти как новый и вполне пафосный. А чтобы мой стол казался еще солиднее мне самому и редко заходящим посмотреть картины клиентам, я купил себе настольную лампу за сто с лишним долларов, которая выглядела гораздо более пафосно, чем её цена.

Сидя за столом, я начал книгу с самого начала. Вступление меня глубоко поразило. А вот начало первой главы пошло совсем туго: какие-то странные имена, поле битвы… Тем не менее, я дошёл до описания души и был настолько шокирован, что стал перечитывать это заново несколько раз подряд. Я перечитывал сакральные шлоки о душе вновь и вновь и чувствовал, как они звучат в моей душе. Моя сущность ликовала. Никогда в жизни я не испытывал столь глубокого удовлетворения, счастья и покоя.

Было уже поздно, я прилег на диван и уснул с книгой в руках. Всю ночь мне снились какие-то приятные сны, я что-то читал и цитировал, но совершенно не помню, о чем это было. Наутро я опять стал читать, просидел с книгой весь день. Каждая шлока, каждая идея полностью ошеломляла меня, и я был вынужден перечитывать вновь и вновь, поскольку не мог уловить смысл с одного прочтения. Я жадно прочитывал каждую шлоку по нескольку десятков раз, и чем больше я читал, тем глубже улавливал ее незримый сакральный смысл. От этого сердце ликовало, но ум оставался крайне непослушным. Но не соглашаясь со своим умом, я перечитывал страницу за страницей, продвигаясь черепашьими шагами.

Сразу же хочу сказать, что Гита полностью выбила меня из рабочего режима. Мне хотелось уединения, и я часто уходил в парк; когда работал — тоже брал Гиту с собой, и тот факт, что интересующихся картинами было мало, меня вовсе не раздражал, а наоборот: я читал на улице, в кафе, за едой. Я был настолько поглощён Гитой, что казалось, позабыл о всех проблемах и невзгодах, а отсутствие денег меня вовсе не пугало. К тому же, время от времени были какие-то незначительные продажи, и хватало на очень скромную жизнь. Но когда я соприкоснулся с великим богатством Гиты, скромная жизнь оказалась замечательной платформой для духовного развития.

Продолжение следует…

19. Откровение Джокера

Суббота, сентября 10, 2011

Продолжение цикла «Как всё начиналось».

Для меня Бессо всегда был немного странным парнем: не ел мясо, курил, но не выпивал, и вообще мне казалось, что он что-то недоговаривает, знает что-то, что не знают другие. В нем была какая-то тонкая восточная мудрость, которую я чувствовал, но не мог уловить.

Однажды я увидел у него на полке книжку с Прабхупадой и спросил его: “А это что ещё за индийский дед?” Он как-то смутился и сказал мне: “Это не дед, а великий индийский гуру Прабхупада”. А я ему в шутку: “Так бы сразу и сказал! Гуру — это хорошо!” Но что такое гуру, я и сам толком не понимал, только в детстве слышал от отца истории о йогах. Но он как-то сразу замял тему и явно держал меня в неведении.

Через него я познакомился с еще одним парнем Славой, который жил через три улицы от нас и работал супервайзером (менеджером по зданию) у одного итальянского домовладельца, которого звали Лени Криспино. Домовладелец был сыном итальянского гангстера, который умер не своей смертью и оставил сыну неплохое наследство. В отличие от предприимчивого папочки, который, судя по фамилии, был явно авторитетом средней руки, Лени боялся абсолютно всего, от налоговой до полиции, но больше всего он боялся расстроить свою жену, которая, будучи бесплодной, вместо детей лелеяла маленьких карликовых собак и как тень везде преследовала своего мужа.

В общем-то, Слава, которого Лени подобрал где-то на улице, был в целом очень неплохим парнем, но как любой русский человек, был склонен к крайностям. Иногда он бегал 20 километров в центральном парке, иногда часами жал штангу, иногда ел какие-то странные таблетки вроде циклодола и димедрола, а иногда чисто по-русски бухал до умопомрачения, а после этого мог пойти в бассейн и практиковать глубокое ныряние и задержку дыхания. В общем, очевидно было, что парень искал себя, причем очень разносторонне.

Сначала Слава мне понравился, и только потом я стал потихоньку замечать, что у него не совсем все дома. В общем-то, это была буквальная правда: родственников у Славы не было, он был детдомовским и в Америку, так же как и многие, попал совершенно случайно в лихие 90-е. Слава мечтал сделать себе американские документы, но это отдельная история.

Часто Слава и Бессо немного украдкой от меня беседовали на каком-то странном наречии, вроде:

— Да, приезжала целая команда Прабху, ну и прасад, и киртан был нормальный.

— Они были прабхупадовцы?

— Да нет, вроде какие-то другие, скорее всего, ученики учеников.

— Ну а такой-то Дас там был?

Ну и все в таком духе. В общем-то я не мог понять: то ли они говорят на каком-то тарабарском языке, то ли я чувствую себя героем фильма “Киндза-дза”, который попал в другой мир и совершенно не ориентируется в чатланах и гравицапах и не понимает, что такое КЦ, не говоря уже о своей аббревиатуре во вселенной.

В общем-то, так и было. В те времена Вселенная казалась мне абсолютно пустой, незаселенной, а крохотная планетка Земля виделась единственнным местом, где среди множества городов есть один прекрасный город Нью-Йорк, вот только для того, чтобы достичь там счастья, нужно много работать, чтобы зарабатывать много бабла. Хотя, если честно, такая картина мира меня в глубине души полностью не устраивала, ведь было совершенно очевидно, что счастье не в деньгах, но поскольку не было других альтернатив, мир казался бессмысленным хаосом, и в этом хаосе для Бога и духовности совсем не оставалось никакого места. Бог был очень далеко и совершенно непонятно, где, когда и зачем.

Тем не менее, перемещаясь по улицам — “горячим точкам” Нью-Йорка — я время от времени натыкался на кришнаитов. В первый раз я увидел санкиртану где-то на Бродвее среди множества модных магазинов для альтернативной молодежи, музыкальных лавок и баров. На фоне панков и хиппи кришнаиты выглядели весьма оригинально. Они били в тарелочки и крутились, воспевая Маха-мантру.

Я спросил своего негритянского друга: “А это ещё кто?” Он мне сказал: “Харе Кришна”, но на этом “подвис” и больше ничего не смог ответить. Потом одному моему “другу” подарили на день рождения Бхагавад-гиту. Он был достаточно надменным парнем сутенерского характера, к тому же подрабатывал фотомоделью, и читать философские книги было явно не в его планах. Но сделав умное лицо — типа он во всё врубается — он подарил книгу мне со словами: “Очень древняя и мудрая книга”. Я полистал Гиту, но не освоил ни санскрит, ни философский английский, хотя картинки (!) мне понравились.

В другой раз я отправился на 14-ю улицу (дешевая барахолка для латиносов) купить какого-то барахла для дома подешевке и там наткнулся на брахмачари, стоявшего со столиком с книгами. Он хитро поманил меня к себе и предложил мне ознакомиться с трансцендентными произведениями всего за 20 долларов. Я не планировал расставаться с такой суммой, поскольку был на мели, но охотно приобрел брошюрку за доллар. Но придя домой, забросил ее куда-то на полку. Итак, хоть Кришна и бродил вокруг меня и заманивал меня еще с самого детства то танцами, то книгами, я совершенно не замечал Его знаков и корабль моего материального “я” дрейфовал в бесконечном океане выживания и призрачных иллюзий.

Но в Нью-Йорке настала осень, и я подумал, что какое-то внутреннее тепло, о котором я прежде не подозревал, стало каким-то странным образом греть меня изнутри. Я находился на пороге какого-то открытия и интуитивно чувствовал, что должны произойти какие-то перемены.

У меня был приятель, которого впоследствии я прозвал “самый вонючий астролог”. Он свято верил в астрологию, делал всем знакомым бесплатные предсказания, а вот кличку “вонючий астролог” получил за то, что то ли назло американской культуре, то ли для того чтобы сохранить древнеславянские корни, то ли чисто по советской привычке он свято совершал омовение один раз в неделю, а в остальное время от него пахло потом и носками. Но это совершенно не мешало ему быть классным парнем и делать астрологические прогнозы.

Так вот, он предсказал мне великое будущее, связанное с Венерой. Сказал, что у меня будут преображения и трасформации. Но я, естественно, свел его великие пророческие предсказания к банальной идее того, что скорее всего продвинусь на поприще арт-бизнеса и может быть даже открою свою собственную галерею.

Продолжение следует…

18. Осень, или Как я пришел в сознание Кришны

Среда, сентября 7, 2011

Это случилось примерно за год до “Воскресения повешенного”. Дело было осенью. Осень — странная пора. Если говорить об этапах жизни, то это время пожинать какие-то духовные реализации. Но недаром сказано: что посеешь — то и пожнёшь. Вот и хотел рассказать, как я начал “сеять”. Причем, фактически с первого дня.

А произошло это так. В моей художественной когорте, которая сотрудничала со мной чисто из безвыходности и в попытке хоть что-то заработать, ибо продажа искусства на улице не предвещала особой славы и денег, но была прекрасным “подгоном” для творческих амбиций и экспериментов: “продюсер” всегда предоставлял незадачливому художнику холст, кисти и краски, и ему оставалась всего лишь малая доля — вдохнуть в материю своё живое колоритное изображение, но, как ни странно, это оказалось непростым делом.

Труднее всего — это придумывать картины, сюжеты, а вот нарисовать — это дело техники. Самая большая проблема у русских художников — это, конечно, цвет. Открытый, яркий цвет, который так привлекал американских покупателей, совсем не привлекал русских художников. Им нравились какие-то охристые серые полутона. В общем-то, я только сейчас понимаю, почему психиатр, приглашая к себе на приём больного, даёт ему ручку и карандаши и говорит: “Рисуйте”. На вопрос психа “что?” опытный доктор, улыбаясь говорит: “Что хотите или о чём думаете”.

Ну вот так и я, подобно психиатру, выдавал своим коллегам холст и краски, и они рисовали; как правило, что хотели. В целом, мы, конечно, обсуждали, что американским покупателям нравится русский конструктивизм, типа Кандинский, Малевич. А иногда и соцреализм тоже, например, матросы в тельняшках, обнимающие пухлых дам в рабоче-крестьянских косынках. Всегда на ура шла классика. Но если честно, мы этим занимались уже когда совсем не было денег, ибо мой девиз был таков: “Если хочешь проявить гения — создай ему условия для работы и не мешай”. Но как известно, гении не валяются на дорогах (за исключением Диогена, жившего в бочке и великих святых, которые предпочитают не разговаривать с прохожими). Кстати, они же — древние греки — считали, что гений — это не человек, а состояние, когда того или иного человека посещает божественное откровение, а автор является лишь медиумом и проводником. Но всё же, есть талантливые люди, склонные считать, что то самое откровение посещает именно их. И таким человеком оказался художник грузинской национальности, в советские времена живший в Риге и Москве, которому какие-то знакомые художники посоветовали найти меня.

Апейрон. Виссарион Бакрадзе

Апейрон. Виссарион Бакрадзе

Встретившись со мной на моей уличной точке на Парк Авеню, он рассказал, что только что приехал из России, какие-то русские друзья-эмигранты из Аптауна приютили его в Гарлине, сидит он совершенно без денег, но готов рисовать все что угодно и за любые деньги. Зная все тяготы уличной жизни, я тут же подсказал ему несколько мотивов, типа “вот это купят наверняка”. Он согласился, и мы поехали покупать холст и краски. В магазине выяснилось, что он хочет купить большие холсты, потому что крупные работы для интерьеров покупают дороже и быстрее. Кисти он особо брать не стал: сказал, что ему бы мастихин (ланцет для наложения краски) и пару скребков. Перед тем как высадить его с холстами из машины, я предложим ему перекусить. Когда он спросил где, я ответил: да сейчас забегу в корейское “Дейли” — и вернусь.

Корейское “Дейли” — работающий 24 часа мини-супермаркет, который находится в Нью-Йорке на каждом углу. Как правило, его держит семья корейцев, и отличительная его особенность — в нём всегда стоит раздаточная линия с уже готовой едой от салатов до паштетов, которая продаётся по весу. Я набрал какой-то куриной дряни с рисом себе и своему новому коллеге, быстро вернулся в машину и сказал: “На, ешь”, и тут же с аппетитом стал лопать свою порцию. Я немного удивился, что он с какой-то брезгливостью стал есть только салат, а курицу совсем не тронул. Я еще тогда посмотрел на него и сказал: “Ты чё, не голодный что ли?” А он мне — как-то смущенно: “Да я вообще-то мяса не ем”. Я ему в ответ: “А, вегетарианец. Я тоже в детстве был вегетарианцем. Меня отец учил, он йогой занимался”, — сказал я, предложив ему сигарету. Ведь помимо салатов, я купил два бумажных стаканчика хорошего кофе, а кофе без сигарет, как понимаете, — деньги на ветер.

Школа Хакуина. Виссарион Бакрадзе.

Школа Хакуина. Виссарион Бакрадзе.

Так мы расстались, а я должен был заехать через три дня, поскольку время на творчество было крайне ограниченно. Чтобы выжить в жестких условиях капитализма и продавать картины по уличным ценам, даже хороший художник должен пахать, не разгибая спины.

И вот через три дня я приехал и сказал: “Ничего себе — что это за фигня?” Он показал мне три большие абстракции, нарисованные в технике мастихино, но помимо интересных цветовых пятен, они были графически процарапаны скребками. В принципе, работы ошеломили меня своей неожиданностью и цветовыми решениями, совершенно не свойственными русским художникам.

“Ну что?” — спросил он и вкрадчиво посмотрел мне в глаза. — “Продастся?” Я почесал голову и сказал: “Только Господь Бог знает, что продастся, тем более в Нью-Йорке”. А потом вспомнилась фраза одного миллионера, который вешал лапшу на уши людям по телевизору, рассказывая, как продавал какое-то дерьмо. И чтобы подбодрить своего полуголодного товарища, я сказал ему уверенным голосом прямо как тот миллионер из ток-шоу: “Мой друг, в Нью-Йорке продается всё!” Он настолько мне поверил, что даже на какое-то время успокоился и сказал мне: “А можно, я на выходные поеду с тобой? Все равно холст и краски закончились…” Я говорю: “С таким товаром двинем в Сохо (нью-йорский район галерей). Там народ больше западает на всякую абстракцию. Может быть, там быстрее продастся”.

Сохо, Нью-Йорк.

Сохо, Нью-Йорк.

Ну и вот мы уже оказываемся в даунтауне рядом с Вест-бродвеем и выставляем картины из моего прославленного полуубитого полицейского фургона, который я приобрел за копейки по счастливой случайности. И поскольку он предназначался для перевозки арестованных, то от водителя его отделяла прекрасная железная решётка, которую не могли сломать даже нью-йоркские негры, а в самом фургоне, естественно, не было окон, но были прекрасные специальные замки на дверях, так что не убежишь. В общем, тачка для перевозки заключенных, хочу сказать, — это прекрасное средство передвижения для тех, кто занимается барыга-йогой и мобильными продажами и хочет хранить весь свой товар, не перекладывая его из машины в склад, в особенности когда у тебя нет склада.

Стрит-арт в Сохо.

Стрит-арт в Сохо.

И вот, выбрав важный стратегический угол на центральной улице, кишащей пафосными дорогими галереями и ресторанами, мы расставили свои картины так, чтобы их было видно со всех сторон. И использовали угловое помещение, в котором строился очередной модный бутик, и то, что мы прислонили картины к его фасаду, рабочих совершенно не волновало.

Арт-рыбалка — это дело такое: очень трудно придумать, еще труднее продать. Порой сидишь с видом кота из мультфильма “Шрэк” и смотришь, как мимо тебя проходят разные толстосумые парочки и умиленно шепчутся, разглядывая то картины, то тебя, а ты набираешься наглости, глубоко вдыхаешь, подходишь и говоришь:

— Мадам, на этой картине известный русский художник изобразил свои переживания, связанные с музыкой и лесом.

Уличный художник в Сохо.

Уличный художник в Сохо.

(Или любую другую ахинею, которая приходит в голову, когда очень хочется что-то продать).

— Ах, как мило! Скажите, а где он учился, как его зовут, откуда он?

Ну а ты типа:

— Мадам, он из Санкт-Петербурга, закончил художественную академию по классу игры на виолончели и только в каком-то глубоком своем переживании он понял, что он — художник.

И дальше начинаешь рассказывать про цвет, краски, технику. В итоге очевидно только одно: люди любят покупать истории и вещи, связанные с ними. В особенности, чтобы рассказывать гостям: “А вот эту картину мы купили у русского художника. Здесь он нарисовал свою музыку”. Звучит, конечно, немного бредово, но сама идея, что музыку можно нарисовать, как-то подсознательно людей очень вдохновляет.

Дождь в Нью-Йорке.

Дождь в Нью-Йорке.

Хотя, иногда бывает так, что людям совершенно пофиг, что ты им говоришь. Человек просто смотрит на картину и говорит сам себе вглубине сердца: “Она так прекрасно подходит к моему красному кожаному дивану!” А твои песни тут вообще не в счет. В итоге, как клиенты-лирики, любящие песни об искусстве, так и клиенты-циники, приобретающие искусство, подходящее к их диванам, порой любят поторговаться, чтобы “отжать” хорошую цену.

Выставка в Нью-Йорке.

Выставка в Нью-Йорке.

Я знал, что у меня и моего подопечного совсем плохо с деньгами и был готов расцеловать любых клиентов и сделать любые скидки. В итоге так и произошло. Работы были хорошие, клиенты оказались тоже. Они были счастливы увидеть самого художника. Мы, конечно же, дали им хорошую скидку, и в общем-то получили в руки где-то тысячу с лишним долларов, и как говорил великий комбинатор, лед тронулся. Бессо (так звали моего грузинского друга) был вне себя от радости, а я — от гордости. Надо сказать, не случайно: удалось “впарить” картины по первому классу, и вот мы уже сидели в дешевом греческом дайнере (ресторанчике), и я говорил своему другу: “Греки классно готовят, почти грузинская еда: салат с брынзой, печеная картошка с маслом и сыром”. В общем-то греки всегда знали в еде толк, поэтому не зря наряду с корейцами, китайцами и индусами захватили свою нишу и заполонили весь Нью-Йорк маленькими греческими ресторанчиками.

Продажа картин.

Продажа картин.

В “Большом Яблоке” (Нью-Йорке), когда у тебя есть деньги, ты чувствуешь себя прямо как червь, который радостно вгрызается в яблочную мякоть, тем самым прокладывая себе светлый путь к самой середине экзотического фрукта, так горячо полюбившегося не только Творцу, но и первосозданной парочке. Мы ели, праздновали победу и обсуждали творческие планы. В итоге мой друг признался, что уже задолжал огромную кучу денег друзьям и знакомым и попросил меня дать ему большую долю, чем договаривались. Я тут же согласился, и мы начали работать.

Бессо достаточно лихо рисовал большие картины, а я неплохо их “впаривал”. Но деньги на краски, аренду и жизнь утекали подобно реке, и мы, как все обитатели материального мира, жили пресловутой иллюзией того, что может быть когда-нибудь мы выберемся с нью-йоркских улиц в шикарные стеклянные галереи-салоны и наши картины будут покупать толстосумы уже за другие деньги.

«По стопам Авадхута Махараджа».

«По стопам Авадхута Махараджа».

Так вот, с чего же я начал? С осени? Это особая пора года, когда природа показывает свою зрелость и мудрость. В человеческой жизни, наверное, это особый период духовной зрелости, когда ты понимаешь Сократа и Платона, а бессмертие души, описанное в Бхагавад-гите, осознается тобой как некая подлинная, реальная перспектива перехода в мир, где все наполнено неземным великолепием. Только как говорится в народной песне, “вряд ли, друг мой милый, мы с тобой увидим эти дни”.  Ведь по статистике огромное количество людей не доживает до старости: катастрофы, катаклизмы, болезни, алкоголь и наркотики не щадят ни звезд, ни политиков, ни авантюристов, ни зашуганных домохозяек, которые переходят улицу исключительно на зеленый свет. В соответствии со вселенским законом кармы, смерть приходит к каждому из нас, абсолютно непредсказуемая. Редко к кому она приходит по заказу, тем более, по его собственному. В общем-то, как говорит японский самурай Ямамото Цунетомо, каждый человек умрет, но забывает об этом и бессмысленно цепляется за жизнь, думая, что эта вечная истина относится ко всем, кроме него.

Осень в Нью-Йорке.

Осень в Нью-Йорке.

Итак, у осени есть еще одно достаточно очевидное свойство: осенью идет дождь. А во время дождя картины плохо продаются или не продаются вообще. А иногда в Нью-Йорке дождь может зарядить на неделю, как и произошло в ту осень. Мы сидели и сосали лапу. Деньги почти закончились. Оставались какие-то копейки, но, как на зло, в редкие промежутки между дождем клиентам не хотелось подолгу задерживаться у картин. К тому же, с приходом нового мэра копы стали активно гонять уличных художников. Поэтому даже в свободной стране приходилось менять вечернюю дислокацию, а днем на Парк Авеню пузатые яппи (“белые воротнички”) не особо хотели задерживаться, чтобы разглядывать искусство. Мы были в явном кризисе, а Бессо, который любил одалживать еще не нарисованные картины, позвонил и сказал, что лэндлорд (хозяин) попросил его съехать, так как нашел более стабильного арендатора, и мне пришлось приютить его на своей квартирке.

HDR-фото осеннего Нью-Йорка. Трей Рэтклифф.

HDR-фото осеннего Нью-Йорка. Трей Рэтклифф.

Продолжение следует…

17. Воскрешение повешенного

Четверг, августа 25, 2011

Я, наверное, неслучайно стал Гуру, всё-таки, хотя, конечно, с трудом ассоциирую себя с каким-то мудрецом, говорящим какие-то жизненно важные вещи, но всё же способность увидеть в людях их возможный потенциал и давать им какие-то жизненно важные установки была у меня ещё с юношеских лет, это можно назвать лидерством или как угодно. Помню, была у меня одна знакомая девушка, которая была очень толстой, но при этом крайне симпатичной. И вот как-то мы с ней встретились и я ей говорю:

— Хватит жрать! Посмотри на себя! Ты же очень красивая, но вот эта полнота тебе совсем не к лицу.

Она говорит:

— А что мне делать? Не могу себя контролировать!

Хоть убейте, не помню, что я ей наговорил, но после этого девчонка взялась за ум и похудела на тридцать пять килограмм.

Вот себя очень трудно заставлять что-то делать, а других — запросто. Как это кто-то сказал: мы заставим тебя пить нектар! Ну и представьте: в один день я встречаю своего старого друга и работодателя — Валеру Фридмана, который, можно сказать, отчасти спас меня в Нью-Йорке, взяв на работу когда я только приехал. У него было загибающееся кафе с идиотским, но модным для американцев названием “Glasnost”, находилось оно в Гринвич-виллейдже, было расписано русским художником Боковым.

Совершенно потрясающий типаж — Костя Боков, который говорил на совершенно ужасном непонятном русско-английском диалекте, но был крайне очаровательным творческим сумасшедшим и прекрасно известен во всём Нью-Йорке своими наивно-примитивными картинками. Но главный прикол — что хитрый русский крестьянин продвигал себя очень хитрым образом: он сам себе разрисовал одежду и, как все русские люди, по привычке менял её очень редко, поэтому очень хорошо запоминался ну и на всяких там арт-веченринках и культурных мероприятиях рисовал тут же, на месте, карикатурные портреты людей в своём лубковом стиле, ну, а народ их охотно покупал по двадцать долларов. Поэтому Косте хватало денег на жизнь и на небольшую квартику в Бруклине, ну, а тут он ещё расписал кафе моего работодателя, и, вероятно, как земляк, взял с него за это пару копеек и пару пирожков.

Только сейчас понимаю, что поставить в сферу обслуживания, за стойку кафе такого недавно прибывшего из России идиота, как я, было смертельной для бизнеса ошибкой. Выглядело это так, как будто узбек притворяется, что прекрасно говорит по-русски, но при том ничего не понимает и, улыбаясь, умеет говорить лишь только одного слвово: “Да!”. В общем-то, Валера был добрейшей души человеком, полным неудачником, хоть и всем сердцем и душой болел за ресторанное дело и за русскую кухню, но все его проекты шли под откос, словно паровозы, пущенные партизанами. Но, судя по всему, он был такой же, как и я, неунывающий энтузиаст, поэтому не циклился на ошибках и не делал из них выводы.

Единственное, что он умел делать — так это считать деньги, причём мог это делать не хуже академика Перельмана, и, поскольку его фамилия была Фридман, то его математические способности были врождёнными или даже точнее сказать генетическими. Он, кстати, прекрасно относился к йоге, Кришне, Индии, и даже какое-то время умудрился протусоваться в каком-то Нью-Йоркском майавадском ашраме. В общем-то, мужик был хоть куда, прекрасно разбирался в кулинарии и мечтал внедрить в американское сознание русский хот-дог. Для жителей регионов поясняю, что хот-дог — это амриканская национальная еда типа фаст-фуд: булка, куда закладывается горячая сосиска, а сверху — горчица, капуста и всякая дребедень. Так вот: Фридману почему-то казалось, что именно русский хот-дог должен завоевать бесконечно гибкое американское сознание, ведь ту же самую сосиску можно не положить в булку, а, чёрт побери, завернуть в блин! А потом ещё обвалять, как котлету в сухарях, и поджарить во фритюре. И вот, Валера мечтал запатентовать своё великое изобретение и стать кем-то вроде Рональда Макдональда: поить Американцев квасом и кормить блино-сосисками. Но, увы, как говорит Бхагавад Гита, лучше исполнять свой долг плохо, чем чужой — хорошо. Вместо того чтобы стать финансовым аналитиком типа Джорджа Сороса, он безуспешно пытался распостранять сосиски во все стороны света.

Ну, так вернёмся в его кафе. Пока он мечтал о сосисочной империи, я успешно распугивал клиентов, то проливая чай, а порой просто не понимая, что эти американцы говорят, потому что нескольких заученных фраз типа: “Чем я вам могу помочь?”, “Спасибо большое”, “До свидания” и “Не за что” — явно не хватало, чтобы работать в американской сфере обслуживания, даже в столь нелепом кафе, как “Glasnost”. В этом кафе был один плюс: там можно было купить русские значки и плакаты, но этот плюс скоро закончился: бывший житель Украины, который приносил их нам на реализацию, быстро “прочохал”, что товар ходовой и открыл напротив нас русскую лавку с сувенирами и, в лучших традициях американского бизнеса, помог нам окончательно пойти на дно. Так вот: по сути дела так я и пустился в самостоятельное плавание по улицам Нью-Йорка. Хотя Фридман и попытался благородно пристроить меня на работу в пекарню к своему американскому другу, но, как вы понимаете, душу предпринимателя и авантюриста не могла удовлетворить перспектива печь булочки вместе с неграми из Гаити, и я сделал отчаянный шаг: вышел на большую тропу Нью-Йоркской улицы. Вскоре, став матёрым волком в уличной торговле сувенирами и плакатами, я перешёл на картины, а потом стал организатором своей арт-крафт выставки.

И вот, возвращаясь после работы с чётками в руках, прямо у центра парка я встречаю своего старого другоа и работодателя, похожего на сумасшедшего, бредущего в непонятном направлении. Я радостно ему кричу: “Куда путь держишь, Валера, дорогой!” а он смотрит на меня стеклянными рыбьими глазами, будто бы не замечая меня, и говорит: “Да вот, никуда, вообще-то вот решил зайти в парк — может, там повеситься удастся”. Видя, что что-то с ним не так, я сказал:

— Господь с тобой, в парке не вешаться, а гулять надо! Пойдём подышим свежим воздухом!

В общем, идём, а он мне рассказывает:

— Так мол и так, после того, как закрыл кафе, наехала налоговая, насчитала неоплаченные налоги, ну, и поставила на карандаш. Короче, теперь я должник Государству, на учёте в кредитной комиссии: ни бизнес толком не откроешь, ни на работу не устроишься, а даже если устроишься, то будешь всю зарплату отдавать государству за долги. Жена — американка, юрист — тоже работу потеряла. Короче, труба, не знаю что делать! Такое ощущение, что хоть в петлю лезь!

Так сказал Фридман, и искренне посмотрел на старое тисовое дерево, мимо которого мы проходили, как будто бы хотел понять, выдержит ли его сук, на котором он пристроится и забудет все печали и уже никому больше не будет должен.

— Ты это брось даже думать! Мне как раз нужен такой работник, ну и компаньон, как ты. У меня тут рыночек, своя арт-выставка, ну а учёт и менеджмент, сам знаешь, у меня хромают.

В общем-то, через некоторые время Фридман оживился и принял моё предложение, как тонущий хватается за спасательный круг. Мы ещё долго говорили о Кришне, о душе. Он соглашался, что Кришна есть, и что душа бессмертна, но, конечно, новость о новой работе грела его душу куда больше, чем идея бессмертия. И я его понимаю: ведь когда у тебя где-то глубоко заела заноза, сконцентрироваться на трансцендентном крайне трудно. Да и веру нужно иметь очень глубокую.

Так что Фридман вышел на работу, а я получил прекрасного счетовода, пастуха и поводыря, а главное — искреннего трудоголика, каких в России точно не найдёшь и днём с огнём.

16. В доле с Богом

Понедельник, августа 22, 2011

В общем-то, после Детройта Гурудев полетел дальше в Калифорнию, а мы вернулись в Нью-Йорк полностью окрылённые, но без копейки денег. И, тем не менее, несмотря на отсутствие средств, мы не впадали в уныние, а составляли планы по спасению человечества.

Так уж у меня в жизни получилось, что всё, чем я обладаю и всё, что у меня светлого произошло — произошло у меня по милости Гуру и Господа. И это вовсе не какая-то красивая агитация — просто у меня всегда была какая-то внутренняя вера, что Господь защитит и не оставит в беде, поэтому я не унывал даже в самых трудных жизненных ситуациях, а уж после сознания Кришны так вообще потерял страх, поскольку понял, что всем управляет друг, то есть Кришна, который дружелюбен ко всем живым существам. Ну и, конечно же, со свойственной всем Кришнаитам лёгкостью, я простил всем свои мирские долги, начиная от арендодателей, и заканчивая департаментом дорожного движения. Иными словами, у меня не было времени и желания платить кармические долги, ибо сама мысль о спасении человечества и о распространении сознания Кришны будоражила воспалённый юношеский ум, ну а идей, как вы понимаете, было более чем достаточно.

В те славные времена у меня была своя уличная галерея картин, деятельность моя была примерно такой: у меня было с десяток художников, которые рисовали картины совершенно разных мастей, от декоративной копии “Сикстинской капеллы” Микеланджело до совершенно сумасшедших творческих абстракций, которые, как ни странно, тоже продавались. В общем-то, продавая картины на улице, я научился говорить по-английски почти без акцента, отвечать по два часа на одни и те же идиотские вопросы типа “А что здесь нарисовано?” и понял одну очень важную вещь: в продажах искусства продаётся не само искусство, а эмоции и переживания, которые испытывает продавец в отношениях с клиентом. Ну и, конечно, ещё одной вещи я научился, которую иногда забываю в своём слегка зажравшемся состоянии: это терпеть и ждать. Когда ловишь серьёзную большую рыбу (а продавать дешёвые картины мне сразу же быстро надоело), так вот: большая рыба клюёт редко , но метко. Поэтому иногда на то, чтобы “высидеть” хорошую продажу уходили недели. И бывало так, что в кармане уже ни копейки, даже есть не на что, а ты говоришь себе сам: терпеть и ждать и молиться. И тут как будто бы награда с неба: какой-нибудь безумный покупатель, который только что купил дом, мечтает превратить его в тёплое гнёздышко. И тут, в двадцатый раз проходя мимо меня, сидевшего с кучей картин у закрытой витрины магазина, он понимал, что единственное, чего ему не хватает в жизни — так это красоты и гармонии. В общем-то, клиенты, как правило, были люди достаточно интересные, и, хоть, конечно некоторые и пытались “отжать” бедного уличного художника, но я, в общем-то всегда давал довольно щедрые скидки, типа картины это же не ордена за отвагу: берите, мы ещё нарисуем!

Церковь святого Варфоломея: церковный дворик был удобен не только для отдыха, но и для торговли высоким (искусством)

Ну и вот: после того, как я получил посвящение, мне как-то особенно начало везти и я, будучи старой Нью-Йоркской лисой, облюбовал себе классное местечко для дневной работы (лет пять я работал, продавая картины и плакаты днём и ночью, без выходных и проходных). И, помимо насиженной точки рядом с музеем современного искусства, за которую пришлось изрядно повоевать то с неграми то с ирландцами, я нашёл новое местечко: это была церковь святого Варфоломея, которая находилась в самом центре финансового Нью-Йорка на пересечении парк-авеню и пятидесятой улицы, напротив всемирно известной гостиницы “World of Astoria“. В общем, место было самым что ни на есть “рыбным”: старинная церковь со старинным двором, выходящим прямо на гостиницу и эдакой площадочкой со ступеньками ведущими в этот двор, ну прямо сам Господь, а вернее, его слуга-архитектор, который строил эту церковь, как будто бы специально построил это место для моей уличной галереи. Естественно, сначала я принёс совсем немного картин, и закинул удочку. Интуиция не обманула: рыба была очень серьёзная, покупала по-крупному — банкиры, богатые туристы, дамочки с карликовыми собаками… В общем, серьёзные люди, ну и стремящийся к прекрасному средний класс, готовый потратить несколько сот долларов, чтобы повесить что-то оригинальное у себя в комнате.

Ну и вот, через пару дней моей “пристрелки” появилась бабушка из церковного руководства, типа: “молодой человек, это вы что, облюбовали церковный двор тут?”. А я ей отвечаю:
— Мадам, стремление к прекрасному — вполне Божественное качество. К тому же я отпугиваю местных бомжей, и если у вас во дворе не будут картины, значит, на этих ступеньках будут сидеть бомжи и просить милостыню.

Дама оказалась вполне сообразительной и великодушной, ей понравился находчивый паренёк, торгующий искусством. В общем, мы разговорились и она предложила мне легализоваться, уплатив небольшую аренду церкви за использование двора. В общем-то, я сразу же понял, что это милость свыше, и особо не стал жадничать, сказал, что готов отстёгивать несколько сот долларов в месяц, да ещё и присматривать за Божественным имуществом. Так мы подружились. Оказалась типичная ситуация: церковь святого Варфоломея оказалась памятником архитектуры, где всё было круто, но по каким-то причинам не было главного священника и она переживала свои не самые лучшие времена с духовной точки зрения. Проповедники были средней руки, старые прихожане из белой знати были крайне консервативны, а молодёжь особо завлечь было нечем. В общем-то, типичная схема, говорящая о том, что танк — это не железо, а люди, которые в нём находятся.

Ну вот так я и стал партнёром Господа Бога, но в какой-то момент во мне родилась совершенно потрясающая идея: я понял, что пользуюсь лишь ничтожно малой частью большого двора, выходящего прямо на Парк-авеню, и что, если “подмутить” других арендаторов с какими-нибудь матрёшками и безделушками, то можно сделать неплохой крафт-маркет, который привлечёт гораздо больше народа и даст неплохую аренду. Салли (мадам из церкви) почему-то сразу же поверила в мой энтузиазм и сказала, что если церковь получит дополнительные деньги, в которых нуждается для поддержания памятника и оплаты персонала, то правление будет только радо. К тому времени я прекрасно ориентировался в ситуации с уличными художниками и продавцами крафта: очень быстро набрал арендаторов и мой первый энтерпрайз, типа “Джорж (так меня звали), Господь и апостолы” заработал безотказно, как автомат Калашникова. Церковь получила свою долю, Салли была счастлива, а у меня появилась возможность расплатиться с кое-какими кармическими долгами и появились деньги на спасение человечества, правда, конечно, не так много. Но я почувствовал силу благословения Гурудева, ведь всё это началось сразу же после инициации, поэтому я полностью отдавал себе отчёт, что всё это милость Кришны и нужно использовать деньги по назначению, то есть проповедовать.

Протесты Нью-Йоркских художников

Стрит-арт в Нью-Йорке

 

15. Тысяча ответов – тысяча вопросов

Суббота, августа 20, 2011

Так получилось, что индийская программа, широко разрекламированная принимающей стороной, индусами, не была столь успешна как нам бы всем хотелось. К тому же Сагар Махарадж, который ассистировал Гурудеву, сделал им приличную взбучку за то, что на домашних Божествах они решили показать лотосные стопы Радхарани. Он долго кричал что-то на хинди и на английском, типа: ”Лотосные стопы Радхарани может созерцать лишь только Кришна!”. Ну и в общем то ли индусы ожидали какого-то фокусника, то ли просто были не готовы напрямую к чистому сознанию Кришны, но так, проведя пару программ, тихонько рассосались. И каждое утро с Гурудевом мы были почти одни, целую неделю.

Хотя сам Суреш Дургам, хозяин дома, провёл совершенно первоклассный вайшнавский приём: омыл стопы Гурудева как дорогого гостя, разместил его в прекрасной комнате и действительно был очень религиозным и верующим человеком, который до сих пор, даже в преклонном возрасте, приезжает в Навадвип поклониться Гуру и Вайшнавам. В общем-то он сам и его жена и были центром программы: очень мягкие и смиренные люди. А чтобы мы не ездили через весь город на даршан, он разрешил нам ночевать в гостиной около комнаты Гурудева. Так что Гурудев каждое утро выходил в четыре утра и давал нам даршан. Там был Гурудев, его слуга Расабдхи, Сатья Сундар — такое имя получил после инициации мой брат и победоносный — Виджай Раман, и, может быть, сам Суреш. Поэтому я спросил Гурудева могу ли я задавать ему вопросы. Он сказал: конечно! Тогда я совершенно искренне достал только что изданную книгу “Шри Гуру и Его Милость“, которую мой отец напечатал даже прежде чем получил инициацию, которую читал с карандашом в руках, и пошёл по меткам. Гурудеву, конечно, подход очень понравился, когду он увидел зачитанную книжку Гуру Махараджа, поэтому с каким-то даже азартом он стал отвечать мне на все вопросы. А потом дал понять, что сознание Кришны — не интеллекуальный процесс, и одной только гьяны недостаточно: “Все эти сакральные вещи будут раскрываться тебе по мере необходимости, в служении”. Меня как будто бы осенило. Тогда я изменил вектор волпросов и сказал: “Гурудев, а как я могу вам служить?” Гурудев улыбнулся и продолжал отвечать на мои вопросы. Конечно же, моё сердце было захвачено его ответами, и конечно, Сатья Сундара и Виджай Рамана тоже.

Ну а Суреш Дургам сиял подобно солнцу, потому что видел, что стал свидетелем столь прекрасной трансформации и чувствовал, что участвует в каком-то важном процессе.

14. Виктор — победоносец! (Виджай Раман)

Пятница, августа 19, 2011

Гурудев рассказал много примеров как во времена своей молодости служил разным гуру — ученикам Шрилы Бхактисиддханты Сарасвати, которые приходили навестить Шрилу Шридхара Махараджа. Говорил, что иногда служил сразу нескольким из них, как Труффальдино из Бергамо, пытаясь удовлетворить их совершенно разные вкусы и характеры. А потом, счастливо улыбаясь, добавил: “Я умудрился получить милость практически всех и каждого из братьев Шрилы Гуру Махараджа”, хотя, прищуриваясь и вспоминая ещё кое-что, он сказал: “но это было не так легко, как вам кажется”. Потом почти целый час рассказывал нам истории про свою молодость, про Свами Махараджа, про то, как распространял его журнал, про то, как жил у него в Калькутте на чердаке проповеднического центра, и про других Гуру Гаудия-Матха, о которых я в то время вообще мало что знал. Гурудев говорил, все смеялись вместе с ним, преданных как будто попустило, уже никто больше не говорил про различия и политику — всё это осталось за дверями, потому что все понимали, что перед ними — маха-бхагавата вайшнав и все были просто счастливы находиться вместе с ним. А он был как-то нереально счастлив сам в себе, и сердца моего брата и моего отца сразу же расплавились.

Так, попав на даршан, мой отец рассказал Гурудеву что уже давно интересуется йогой, даже много лет был вегетарианцем и голодал, но потом как-то немного отошёл, но теперь, говорил он, я чувствую что в сознании Кришны я нашёл свой подлинный путь. Только вот у меня одна проблема: в моём семейном бизнесе, в ресторане, которым я владею, приходится готовить мясо. А родственники ни в какую не готовы отказаться от этого в пользу вегетарианства. Прямо не знаю что мне делать. Можно ли принимать инициацию, и как быть после инициации, если такая сложная кармическая завязка. Гурудев выслушал всё с большим пониманием, а потом пристально посмотрел на моего отца и спросил: “А как тебя зовут?” Я в то время был переводчиком и сказал: “Его зовут Виктор, ни типа ‘виктория’ — победоносный”. Гурудев хитро улыбнулся, и, дав инициацию моему отцу, назвал его Виджай Раман — победоносный Кришна. И сказал чтобы тот не переживал, а искренне молился. Он сказал, что Господь видит все чаяния искреннего преданного и обязательно прольёт на тебя свою милость: ты только верь и молись”. До сих пор эти слова звенят у меня в ушах: “всё будет — ты только верь и молись”. То, что он говорил было сущей правдой и через какое-то время родственники наконец решили продать бизнес, который после посвящения Виджай Рамана, потерявшего всякий интерес к совместной деятельности, медленно пошёл на спад.

13. Детройтский храм

Четверг, августа 18, 2011

Трудно поверить, что преданные могли приобрести столь уникальное имение столь чудесным образом: Детройтский храм располагался в имении миллиардера Фишера, построенном во времена рассвета автомобильной промышленности, пришедшемся на 20е-30е годы прошедшего столетия. Потом была великая депрессия, послевоенный кризис, и к семидесятым из некогда процветающего города богатых белых, Детройт превратился в нищий город бедных чёрных, который славился уже не своими автомобильными концернами, а гангстерами и рэпом. Между наркотиками и пособием по безработице, местное население активно увлекалось песнями и плясками, создавая неповторимые музыкальные стили, от джаза до хип-хопа. К тому же, город особо не славился своим климатом, поэтому богатеи постепенно стали съезжать за город, а иные перенесли свои бизнесы в штаты где потеплее, и Детройт остался городом-призраком с преимущественно чёрным населением. Но преданных это не особо смущало, потому что в семидесятые там было кому проповедовать, к тому же приехавшему сюда Шриле Прабхупаде сразу доложили, что “вот памятник архитектуры и продаётся вроде как почти за копейки: 200 или 300 тысяч долларов”. А ведь семейство Фишеров потратило на строительство этого дома бешеные деньги. Туда внутрь даже заплывала яхта, поскольку сам Детройт находится на берегу большого озера (почти как Петрозаводск; это я так, почему-то вспомнил — я был там в армии).

В общем-то Шрила Прабхупада был молодец и его лозунг “Всё лучшее — Кришне” не был попыткой оправдать собственный фетишизм, столь свойственный современным практикующим. Божества были потрясающими, а мурти Шрилы Бхактисиддханты, установленное рядом с ними на алтаре в прекрасном тронном зале вносило особый вкус в процесс поклонения. Ведь когда Шрила Прабхупада говорил “Всё лучшее — Кришне”, он не шутил. Он действительно предложил своему Гуру столь прекрасное подношение.

Да, вот ещё интересный момент. Когда Прабхупад прилетел в Детройт, у него уже были достаточно серьёзные ученики. И когда Прабхупаде показали это здание, он посмотрел всё очень внимательно, а потом обратился к своим преданным, среди которых был Амбариш из семьи Форда, и просто убедительно сказал: “Get it!”. Типа, “Берите!” Ну вот они и взяли.

При храме был вегетарианский ресторан Говинда, а сам храм существовал на пожертвования от туристов, ведь туда их возили пачками в автобусах, как в музей, рассказывая про памятник арихитектуры, о Прабхупаде, про Кришну, а потом кормили в вегетарианском ресторане. В общем, как ни странно, народ уезжал жутко довольный, с пачками книг, на свою Миссисипщину, Орегонщину и Пенсильванщину. Да и руководство храмовое было очень либерально: санньяси заезжали туда редко, поэтому Шрилу Гурудева приняли там подобающим образом, а президент и ещё несколько преданных ИСККОН попросили у него кто вторую, а кто первую инициацию. Гурудев пролил свою беспричинную милость и на вопрос “Что нам теперь делать?” очень спокойно сказал: “Продолжайте служить Шриле Свами Махараджу и поддерживать столь прекрасный храм”. Гурудев очень любил Свами Махараджа (Шрилу Прабхупаду), а Свами Махарадж любил его. Поэтому у него даже мысли не было о перетягивании кадров и попытке создать оппозицию. На вопрос “А что делать с теми, кто против Чайтанья Саравсат Матха” он очень спокойно ответил: “Если преданные не оскорбляют вашего Гуру и не разрушают вашу веру в него, а также не следуют апасиддханте, вы вполне можете общаться с такими преданными, вне зависимости от того, к какой вайшнавской миссии они принадлежат”.